Александр Архангельский – лицо телеканала «Культура». Первый мой вопрос: как он докатился до такой жизни, чем занимался до «ящика»?

– Нач­ну по по­ряд­ку. Ро­дил­ся я в Моск­ве, здесь же вы­рос, по­сту­пил в Ле­нин­ский пе­да­го­ги­че­с­кий ин­сти­тут на фа­куль­тет рус­ско­го язы­ка и ли­те­ра­ту­ры, вёл круж­ки во Двор­це пи­о­не­ров. В учи­те­ля я не со­би­рал­ся, но ду­мал, что бу­ду за­ни­мать­ся вне­школь­ной пе­да­го­ги­кой. Ну, на­при­мер, из мо­е­го ли­те­ра­тур­но­го круж­ка вы­шла Майя Ку­чер­ская, про ко­то­рую вы, мо­жет быть, слы­ша­ли; Ле­о­нид Клейн, ра­бо­та­ю­щий на ра­дио «Се­ре­б­ря­ный дождь». Это ре­зуль­тат, ко­то­рым я до­во­лен. Дми­т­рий Бы­ков то­же был ра­за три или че­ты­ре, но ушёл. Он был тог­да ма­лень­кий, но гор­дый и уп­ря­мый. И пра­виль­но де­лал, су­дя по все­му. По-дру­го­му пи­са­тель и не фор­ми­ру­ет­ся…

Я очень ра­но на­чал за­ра­ба­ты­вать день­ги ли­те­ра­тур­ным тру­дом. Моя ма­ма ра­бо­та­ла ма­ши­ни­ст­кой на дет­ском ра­дио, и ме­ня по бла­ту при­ст­ро­и­ли в «Ро­вес­ни­ки», бы­ла та­кая ра­дио­пе­ре­да­ча для стар­ше­класс­ни­ков.

На свои соб­ст­вен­ные ли­те­ра­тур­ные за­ра­бот­ки я жил клас­са с 9–10-го. Счи­таю, что это очень хо­ро­шо – ты ни от ко­го не за­ви­сишь, по­ни­ма­ешь, что та­кое про­фес­сия, а что та­кое при­зва­ние, и ни­ког­да не пу­та­ешь од­но с дру­гим. Как го­во­рил А.С. Пуш­кин, «не про­да­ёт­ся вдох­но­ве­нье, но мож­но ру­ко­пись про­дать…».

По­том я ра­бо­тал на дет­ском ра­дио, но очень не­дол­го вы­дер­жал. Ме­ня на ра­бо­ту за­чис­ля­ли ме­ся­цев пять, на­вер­ное, по­то­му что у ме­ня не ти­пич­но сла­вян­ская внеш­ность. Ме­ня про­ве­ря­ли по всем ко­ле­нам, хо­тя ев­рей­ской кро­ви у ме­ня нет. В ито­ге ме­ня ту­да взя­ли, а я от­пла­тил не­бла­го­дар­но­с­тью – че­рез де­вять ме­ся­цев от­ту­да ушёл. Ме­ня тош­ни­ло. Это бы­ла «Пи­о­нер­ская зорь­ка»…

У вся­ко­го че­ло­ве­ка есть по­рог жиз­нен­ных ком­про­мис­сов. Это не зна­чит, что для дру­го­го это бы­ло бы пло­хо. Мо­жет быть, для ко­го-то эта «Пи­о­нер­ская зорь­ка» бы­ла нор­маль­ным ва­ри­ан­том. А я по­нял, что по­пал ту­да, где мог бы сра­зу и за­кон­чить­ся. И, сла­ва Бо­гу, что это про­изо­ш­ло. Это был урок на всю жизнь. Я при­ме­рил на се­бя фор­му­лу: на­до най­ти хо­мут по шее. Нель­зя быть без хо­му­та. Так ус­т­ро­е­на жизнь. Ли­бо на­до ухо­дить ку­да-ни­будь в пу­с­ты­ню, ли­бо ты жи­вёшь в ми­ру и есть у те­бя хо­мут. Но толь­ко хо­мут дол­жен быть по шее, он не дол­жен лич­но те­бе те­реть.

«Пи­о­нер­скую зорь­ку» я не мог вы­но­сить, но, к сча­с­тью, ме­ня взя­ли в жур­нал «Друж­ба на­ро­дов», а я в то вре­мя уже ак­тив­но пе­ча­тал­ся, у ме­ня да­же вы­шло на 5 кур­се ог­ром­ное ин­тер­вью с С.С. Аве­рин­це­вым в «Во­про­сах ли­те­ра­ту­ры». В жур­на­ле я про­ра­бо­тал не­сколь­ко лет. По­том ра­бо­тал в «Во­про­сах фи­ло­со­фии», ког­да там на­чи­на­лась за­ме­ча­тель­ная се­рия «Па­мят­ни­ки оте­че­ст­вен­ной фи­ло­соф­ской мыс­ли». От­кры­ли по­сле се­ми­де­ся­ти лет за­пре­та весь «фи­ло­соф­ский па­ро­ход», и на­до бы­ло из­да­вать это как мож­но ско­рей, ведь мо­гут за­пре­тить в лю­бую се­кун­ду.

А по­том я пре­по­да­вал. Пре­по­да­вать я хо­тел все­гда. Пре­по­да­вал в Ле­нин­ском пе­дин­сти­ту­те, по­том там же за­щи­щал­ся, по­том пре­по­да­вал в Же­не­ве, по три-че­ты­ре ме­ся­ца в го­ду. Од­но­вре­мен­но чи­тал ли­те­ра­тур­ный курс в Кон­сер­ва­то­рии, где по­кой­ная Та­ть­я­на Че­ред­ни­чен­ко со­зда­ла гу­ма­ни­тар­ную ка­фе­д­ру. Это был мой луч­ший в жиз­ни кон­тракт. В нём бы­ло на­пи­са­но, что я имею пра­во от­сут­ст­во­вать в те­че­ние од­ной чет­вер­ти го­да в свя­зи с об­шир­ной кон­церт­ной де­я­тель­но­с­тью. И я эту «об­шир­ную кон­церт­ную де­я­тель­ность» осу­ще­ств­лял в Же­не­ве. А ещё за­ни­мал­ся ли­те­ра­тур­ной кри­ти­кой и ли­те­ра­ту­ро­ве­де­ни­ем. Хоть не пло­хо, но всё же чув­ст­во­вал свой «по­то­лок». Это пра­виль­но, ког­да че­ло­век чув­ст­ву­ет, где его «по­то­лок». Ес­ли мо­жешь его про­бить – про­би­вай, а ес­ли не мо­жешь – не экс­плу­а­ти­руй своё да­ро­ва­ние, иди даль­ше.

По­том был кри­зис 1998 го­да. Мне тог­да бы­ло 36 лет, двое де­тей. И на­до где-то ра­бо­тать. И я по­шёл ра­бо­тать в га­зе­ту «Из­ве­с­тия». На­чал кор­ре­с­пон­ден­том, че­рез два го­да стал за­ме­с­ти­те­лем глав­но­го ре­дак­то­ра, не про­пу­с­тив ни од­ной ста­дии, что очень хо­ро­шо и важ­но, по­то­му что жур­на­лист к те­бе при­хо­дит уже по­том, ког­да ты ста­но­вишь­ся на­чаль­ни­ком, и на­чи­на­ет те­бе объ­яс­нять, по­че­му он то и то не сде­лал. Но ты уже сам че­рез это про­шёл, и ты зна­ешь, где он врёт, а где нет. Тут очень по­лез­но не про­пу­с­тить ни­ка­ких ка­рь­ер­ных сту­пе­ней.

Но са­мое ин­те­рес­ное – все­гда при­хо­дить ту­да, где те­бя нет… Ме­ня зна­ли как ли­те­ра­тур­но­го кри­ти­ка. Ка­кой-то ав­то­ри­тет, ка­кая-то ре­пу­та­ция бы­ли на­ра­бо­та­ны. В га­зет­ной пуб­ли­ци­с­ти­ке, в по­ли­ти­че­с­кой жур­на­ли­с­ти­ке ме­ня ни­кто не знал. И очень ин­те­рес­но бы­ло пой­ти и предъ­я­вить се­бя в но­вом ка­че­ст­ве там, где те­бя не при­зна­ют. Во­об­ще в Япо­нии есть та­кая тра­ди­ция – пи­са­тель на греб­не ка­рь­е­ры дол­жен взять се­бе псев­до­ним, что­бы не имя на не­го ра­бо­та­ло, а он.

Даль­ше у ме­ня по­яви­лась воз­мож­ность по­про­бо­вать се­бя на те­ле­ви­де­нии. Там тот же са­мый риск. Уже ме­ня при­зна­ва­ли как по­ли­ти­че­с­ко­го жур­на­ли­с­та, но нуж­но бы­ло иметь опыт, а тут ты при­хо­дишь – и ни­че­го не уме­ешь. Чу­до­вищ­но вы­гля­дишь на эк­ра­не и ни с чем не мо­жешь со­вла­дать… И воз­ни­ка­ет азарт: спра­вишь­ся – не спра­вишь­ся; по­ст­ро­ишь – не по­ст­ро­ишь.

Те­перь я на­де­юсь сей­час по­про­бо­вать се­бя в до­ку­мен­та­ли­с­ти­ке. Мы уже де­ла­ли до­ку­мен­таль­ную про­грам­му о биб­ли­о­те­ках ми­ра. Но это всё же боль­шая раз­ни­ца – до­ку­мен­таль­ный фильм и до­ку­мен­таль­ная про­грам­ма. В об­щем, раз­ви­вать­ся ин­те­рес­но.

– Есть ли в ва­шей ра­бо­те на те­ле­ви­де­нии ка­кая-ли­бо сверх­за­да­ча?

– Те­ле­ви­де­ние не мо­жет ид­ти вглубь. Оно мо­жет толь­ко рас­ска­зать о том, что где-то есть глу­би­на, мо­жет при­тя­нуть лю­дей, ко­то­рые мыс­лят, но не уме­ет по­ка­зать са­му мысль. И у ме­ня по это­му по­во­ду нет ни­ка­ких ком­плек­сов, я про­сто по­ни­маю свою за­да­чу так. Я при­шёл на те­ле­ви­де­ние до­ста­точ­но зре­лым че­ло­ве­ком. Мне бы­ло уже 40 лет. И во­семь лет я на нём ра­бо­таю. Как при­шёл спо­кой­но, так ра­но или по­зд­но спо­кой­но и уй­ду.

По­ка же мож­но ска­зать, что нам страш­но по­вез­ло: ког­да за­пу­с­ка­ли про­грам­му «Тем вре­ме­нем», – ещё в ви­де те­ле­жур­на­ла, – по­ли­ти­ки во­круг бы­ло очень мно­го, и мы в са­мом на­ча­ле за­яви­ли, что не бу­дем её ка­сать­ся. Тог­да это не бы­ло сдел­кой с со­ве­с­тью, а это был та­кой жанр. Мы обо­зна­чи­ли се­бя в этой ни­ше, что по­том нас и спас­ло. У нас нет по­ли­ти­че­с­ких тем, по­ли­ти­че­с­ких пер­со­на­жей. По­это­му ог­ра­ни­че­ния, ко­то­рые есть в той зо­не, где мы ра­бо­та­ем, дру­го­го ро­да, и мож­но ла­ви­ро­вать.

– Ес­ли не се­к­рет, ка­кие это ог­ра­ни­че­ния?

– Ог­ра­ни­че­ния са­мые раз­ные. На­при­мер, это ка­са­ет­ся ки­но, ко­то­рое в Рос­сии ус­т­ро­е­но та­ким об­ра­зом, что за все­ми сколь­ко-ни­будь зна­чи­мы­ми филь­ма­ми сто­ят те или иные ка­на­лы. Ина­че у филь­ма нет ни­ка­кой про­кат­ной судь­бы. А ес­ли за филь­мом сто­ят те или иные ка­на­лы, то вы в ло­вуш­ке – вы не мо­же­те их об­суж­дать. Вы ли­бо об­суж­да­е­те про­из­вод­ст­во ва­ше­го хол­дин­га, ли­бо про­из­ве­де­ние кон­ку­рен­та…

По­это­му за всё вре­мя мы об­су­ди­ли толь­ко один фильм. Это фильм млад­ше­го Гер­ма­на «Бу­маж­ный сол­дат». И я точ­но знал, что не бу­ду кри­вить ду­шой, ког­да бу­ду хва­лить этот фильм.

– А как в та­ких си­ту­а­ци­ях по­сту­па­ют за­пад­ные те­ле­ви­зи­он­щи­ки? У них ведь то­же есть ог­ра­ни­че­ния?

– Там труд­но по-дру­го­му. И во­об­ще ни­кто рая на Зем­ле не обе­щал. Но долж­но быть мно­го раз­ных сте­пе­ней за­ви­си­мо­с­ти, раз­ных её форм; долж­ны быть прин­ци­пи­аль­но раз­ные ис­точ­ни­ки ин­фор­ма­ции, каж­дый из ко­то­рых сам по се­бе ог­ра­ни­чен, но в це­лом они со­зда­ют объ­ём­ную кар­ти­ну ми­ра. У нас всё стя­ну­то в еди­ный ин­фор­ма­ци­он­ный узел. Бе­да не в том, что го­су­дар­ст­вен­ное те­ле­ви­де­ние рас­ска­зы­ва­ет о том, как се­бя ви­дит го­су­дар­ст­во (чем же ещё ему за­ни­мать­ся?), а в том, что поч­ти нет дру­гих, аль­тер­на­тив­ных по­то­ков ин­фор­ма­ции.

Ещё од­на очень важ­ная вещь. В чём бы­ла про­бле­ма с «Норд-Ос­том»? Срав­ним. Ана­ло­гич­ная си­ту­а­ция 11 сен­тя­б­ря в США. Аме­ри­кан­ские те­ле­ком­па­нии, не по при­ка­зу Бе­ло­го До­ма, в слу­чае по­вы­ше­ния уг­ро­зы до оран­же­во­го и вы­ше от­ме­ня­ют пря­мой эфир. И это не по при­ка­зу, а по уго­во­ру меж­ду ком­па­ни­я­ми. Ни­кто ни­ко­го не обы­г­ры­ва­ет в мо­мент тра­ге­дии. Идёт за­держ­ка пря­мо­го эфи­ра, сдвиж­ка на 20, 30 се­кунд… Это зна­чит, что ни­ка­кой тер­ро­рист не мо­жет по­тре­бо­вать от вас пря­мо­го эфи­ра. Жур­на­лист не ду­ма­ет, спа­сёт он или по­гу­бит за­лож­ни­ков, ес­ли от­ка­жет тер­ро­ри­с­ту, ког­да тот по­тре­бу­ет вы­хо­да в пря­мой эфир. Он спо­кой­но бу­дет го­во­рить: «Ес­ли ты убь­ёшь – это твоя от­вет­ст­вен­ность. Я сде­лать это­го не мо­гу». Зна­чит, прав­да, не мо­жет сде­лать.

У нас все гне­ва­лись, что на НТВ по­ка­за­ли, как кто-то про­крал­ся из ок­ру­же­ния ос­во­бож­дать за­лож­ни­ков. И вот – «про­кля­тый жур­на­лист» это сни­ма­ет… В Аме­ри­ке лю­бой жур­на­лист зна­ет, что его обя­зан­ность – сни­мать всё. А в сту­дии в слу­чае тра­ге­дии на­хо­дит­ся ме­не­д­жер и, ес­ли нуж­но, пред­ста­ви­тель Служ­бы Бе­зо­пас­но­с­ти. Со сдвиж­кой в 15–20 се­кунд они ре­ша­ют: вот этот кадр уб­рать. Это нор­маль­но. Это ра­бо­та. У нас ни­че­го это­го нет, по­это­му жур­на­ли­с­ты все­го бо­ят­ся. 11 сен­тя­б­ря аме­ри­кан­ские опе­ра­то­ры не ду­ма­ли: сни­ма­ют ли они или не сни­ма­ют. Они по­ста­ви­ли ка­ме­ры, они сни­ма­ли, как по­ло­же­но опе­ра­то­рам. У опе­ра­то­ра, как у хи­рур­га, нет смер­ти и жиз­ни, у не­го есть ра­бо­та.

Я го­тов сколь­ко угод­но ру­гать власть, но при этом на­до по­ни­мать, что не толь­ко в ней де­ло. Мы са­ми не мо­жем до­го­во­рить­ся меж­ду со­бой о пра­ви­лах иг­ры.

– Рас­ска­жи­те, по­жа­луй­ста, о пе­ре­да­че «Тем вре­ме­нем»: как вы вы­би­ра­е­те сво­их ге­ро­ев, кто при­ду­мы­ва­ет те­му…

– Всё при­ду­мы­ваю я. Это очень тя­жё­лое де­ло и не очень при­ят­ное. Ста­тью на­пи­сать в ты­ся­чу раз лег­че. Про­сто по­то­му, что ты ра­зо­брал­ся в те­ме и рас­ска­зал. А здесь мы долж­ны по­ст­ро­ить спек­такль на за­дан­ную те­му, с людь­ми, ко­то­рые а) по­ни­ма­ют в этом, б) уме­ют хо­ро­шо го­во­рить, в) в ка­д­ре вы­гля­дят нор­маль­но, г) мо­гут раз­го­ва­ри­вать друг с дру­гом и быть раз­ны­ми.

За­да­чи поч­ти не­со­вме­с­ти­мые. На­ши лю­ди ли­бо мно­го зна­ют, ли­бо хо­ро­шо го­во­рят, ли­бо они го­то­вы раз­го­ва­ри­вать друг с дру­гом, но при этом они или дру­зья-то­ва­ри­щи, ли­бо – оп­по­нен­ты, но не го­то­вы си­деть за од­ним сто­лом. Но вот вро­де со­бра­ли ком­па­нию. И на­чи­на­ет­ся: этот не мо­жет, этот не хо­чет. Мы пи­шем по 4–5 про­грамм за один раз, и на­ка­ну­не обя­за­тель­но, га­ран­ти­ро­ван­но раз­даст­ся зво­нок: «У ме­ня грипп»…

Са­мое ужас­ное – это ког­да ча­сов в 11 ве­че­ра на­ка­ну­не за­пи­си ка­кой-ни­будь че­ло­век вдруг вспом­нит, что у не­го за­в­т­ра де­жур­ст­во по га­зе­те… А те­ле­ви­де­ние – это не ра­дио. На ра­дио хо­ро­шо – долж­но быть че­ты­ре че­ло­ве­ка, при­шли три, – ни­кто это­го не уви­дит. А тут – кадр про­сто ру­шит­ся. Не­про­фес­си­о­наль­ный зри­тель не от­ме­тит хо­ро­ший кадр, а пло­хой – обя­за­тель­но уви­дит.

В день, ког­да осу­ще­ств­ля­ет­ся за­пись, ты не име­ешь пра­ва нерв­ни­чать, долж­но быть аб­со­лют­ное спо­кой­ст­вие. Все пе­ре­жи­ва­ния на­чи­на­ют­ся но­чью по­сле эфи­ра.

– По-ва­ше­му, есть ли в Рос­сии со­вре­мен­ный ли­те­ра­тур­ный про­цесс, ка­ким он был, ска­жем, в со­вет­ское вре­мя?

– Я ду­маю, что и в со­вет­ское вре­мя, – то, ка­кое я за­стал, – всё бы­ло слож­нее. Вот, на­при­мер, Асар Эп­пель ни в ка­кой ли­те­ра­тур­ный про­цесс не впи­сал­ся. Бы­ли лю­ди, та­кие как Ти­мур Ки­би­ров, на­при­мер, ко­то­рые до­ро­жи­ли этим про­цес­сом, но не впи­сы­ва­лись в не­го. И во­об­ще, ли­те­ра­ту­ра де­лит­ся не по на­прав­ле­ни­ям. Про­сто есть кни­ги, ко­то­рые ло­жат­ся на серд­це – и не ло­жат­ся. На­при­мер, один ро­ман Со­ро­ки­на, «Оче­редь», во мне ото­звал­ся, за что я ему бла­го­да­рен. Но всё ос­таль­ное не ото­зва­лось. По­это­му, воз­вра­ща­ясь к со­вет­ско­му вре­ме­ни, и тог­да всё бы­ло не так еди­но, хо­тя со­вет­ская ли­те­ра­ту­ра – яв­ле­ние не при­ду­ман­ное, она су­ще­ст­во­ва­ла, и бы­ли в ней и хо­ро­шие об­раз­цы, и дур­ные и т.д. Три­фо­нов, по­нят­но, – со­вет­ская ли­те­ра­ту­ра. Рас­пу­тин – это рус­ская со­вет­ская ли­те­ра­ту­ра. Мы мо­жем о них го­во­рить и «рус­ская», и «со­вет­ская». Но мне ка­жет­ся, сей­час пол­но­стью ис­чез кон­фликт сти­ли­с­тик, точ­но так же, как ис­чез­ли до­сто­вер­ные на­ви­га­то­ры. Мы поч­ти не зна­ем, на что ори­ен­ти­ро­вать­ся. Сле­дить за всем по­то­ком?..

– Ка­ков был за­мы­сел ва­ше­го ро­ма­на «Це­на от­се­че­ния»? Чув­ст­во­ва­ли ли вы «со­про­тив­ле­ние ма­те­ри­а­ла»?

– Я хо­тел на­пи­сать о лю­дях, за ко­то­ры­ми очень дол­го на­блю­дал со сто­ро­ны. О лю­дях, о ко­то­рых со­вре­мен­ная ли­те­ра­ту­ра го­во­рить не уме­ет. О чём пи­са­ли на­ши луч­шие пи­са­те­ли 70-х и 80-х го­дов? Ли­бо о сво­ём де­ре­вен­ском дет­ст­ве и ис­чез­но­ве­нии рус­ской де­рев­ни, ли­бо о го­род­ских ин­тел­ли­ген­тах, к ко­то­рым са­ми при­над­ле­жа­ли. То есть, опи­сы­ва­ли свой круг, сво­их близ­ких. И это ра­бо­та­ло. По­то­му что и че­рез рос­сий­ских ин­тел­ли­ген­тов 70–80-х го­дов, и че­рез рус­скую де­рев­ню, по­сле­во­ен­ную и пред­во­ен­ную, осу­ще­ств­ля­лась ис­то­рия, Боль­шое Вре­мя. А в 90-е го­ды цен­т­ром энер­ге­ти­ки ста­ли дру­гие слои. Не все­гда при­ят­ные. Но кто ска­зал, что ин­тел­ли­ген­ты или кре­с­ть­я­не рос­сий­ско­го про­ис­хож­де­ния бы­ли при­ят­ны во всех от­но­ше­ни­ях? А пи­са­те­ли про­дол­жа­ли пи­сать о том, что зна­ют. О та­ких, как они. Меж­ду тем, у офис­ной ин­тел­ли­ген­ции, «офис­но­го планк­то­на», как те­перь го­во­рят, у лю­дей из биз­не­са стра­да­ний и ра­до­с­тей ни­чуть не мень­ше. Но об их жиз­ни пи­са­те­ли преж­ней фор­ма­ции про­сто ни­че­го не зна­ют.

Во­об­ще, очень ха­рак­тер­но: ли­бо нра­ви­лась ко­му-то моя кни­га «1962» и не нра­вил­ся ро­ман «Це­на от­се­че­ния», ли­бо, на­обо­рот, – нра­вил­ся ро­ман «Це­на от­се­че­ния» и очень не нра­вил­ся «1962».

– Как бы вы, бу­ду­чи ли­те­ра­ту­ро­ве­дом, оха­рак­те­ри­зо­ва­ли свой стиль (в од­ной из ре­цен­зий он на­зван ор­га­ни­че­с­ким со­че­та­ни­ем пуб­ли­ци­с­ти­ки и ху­до­же­ст­вен­но­с­ти)?

– Че­ст­но го­во­ря, я как ли­те­ра­ту­ро­вед кон­чил­ся. В ка­кой-то мо­мент я по­нял, что всё, что хо­тел ска­зать, уже ска­зал, а даль­ше мож­но толь­ко на­кап­ли­вать вы­ска­зы­ва­ния. На­ни­зы­вая их на шам­пур, бы­с­т­ро об­жа­ри­вать и пред­ла­гать пуб­ли­ке. И жить за счёт это­го.

– Рас­ска­жи­те о сво­ём же­нев­ском пе­ри­о­де жиз­ни. Как вы по­зна­ко­ми­лись с Си­мо­ном Мар­ки­шем?

– В Же­не­ве я ра­бо­тал в 90-е го­ды, вре­мя от вре­ме­ни. А Си­мон Мар­киш пре­по­да­вал на той же ка­фе­д­ре. Кста­ти, имен­но от не­го я уз­нал о су­ще­ст­во­ва­нии Аса­ра Эп­пе­ля, ко­то­рый тог­да ещё не пе­ча­тал­ся. А кни­ги Си­мо­на Мар­ки­ша я знал с дет­ст­ва. По­ми­мо то­го, что он был вы­да­ю­щим­ся пе­ре­вод­чи­ком, он пе­ре­ска­зы­вал кни­ги Плу­тар­ха. Он эми­г­ри­ро­вал, так ска­зать, по­сте­пен­но: сна­ча­ла уе­хал в Вен­г­рию, же­нив­шись на вен­гер­ке, от­ту­да пе­ре­брал­ся в Же­нев­ский уни­вер­си­тет, где пре­по­да­вал ча­с­тью рус­ский язык, ча­с­тью рус­скую ли­те­ра­ту­ру, ча­с­тью ис­то­рию рус­ской ци­ви­ли­за­ции на ка­фе­д­ре у швей­цар­ско­го сла­ви­с­та Жор­жа Ни­ва. Я же в кон­це 80-х ра­бо­тал в жур­на­ле «Друж­ба на­ро­дов» и на­пе­ча­тал кни­гу о Со­лже­ни­цы­не в пе­ре­во­де Мар­ки­ша. Тог­да мы с ним на­ча­ли спи­сы­вать­ся. И вот я при­ехал в Же­не­ву по вре­мен­но­му кон­трак­ту. На­до ска­зать, там дру­гие тра­ди­ции бы­то­во­го об­ще­ния. Что­бы вас при­гла­си­ли до­мой, нуж­но быть как ми­ни­мум близ­ким че­ло­ве­ком… В пер­вый же ве­чер по­сле ка­кой-то мо­ей пуб­лич­ной лек­ции, ко­то­рую я там про­чи­тал, Си­мон Мар­киш ме­ня за­ма­нил к се­бе до­мой. А у нас бы­ла при­лич­ная раз­ни­ца в воз­ра­с­те. Но у не­го от­сут­ст­во­вал ин­тел­ли­гент­ский ком­плекс дис­тан­ции. Сра­зу во­про­сы на за­сып­ку: что чи­тать? Про что ду­мать?

Он был че­ло­век по­гра­нич­ной куль­ту­ры – рус­ский ев­рей. И для не­го бы­ли зна­чи­мы оба сло­ва: и рус­ский, и ев­рей. Он счи­тал, что в на­ча­ле ХХ ве­ка на­ча­ла фор­ми­ро­вать­ся но­вая мо­ло­дая на­ция, рус­ские ев­реи. Ког­да они по фак­ту вы­шли из чер­ты осед­ло­с­ти и от­кры­лись рус­ской куль­ту­ре, рус­ской на­уке, рус­ско­му со­ци­аль­но­му опы­ту. Был ве­ли­кий шанс сфор­ми­ро­вать но­вую мощ­ную эт­ни­че­с­кую по­росль. И он как ис­то­рик за­ни­мал­ся по­след­ние го­ды как раз этим.

Был во­прос, в ко­то­ром мы с ним не схо­ди­лись. Я его всё уго­ва­ри­вал: «При­ез­жай! Те­бя ни­кто не оби­дит». Он – на­от­рез. У не­го бы­ли счё­ты с этой стра­ной, не­ма­лые счё­ты – всё-та­ки юность его на­ча­лась со ссыл­ки, судь­бу пе­ре­кру­ти­ли, отец по­гиб. Имел все ос­но­ва­ния не лю­бить СССР. Но на са­мом де­ле он очень лю­бил Рос­сию, бо­лез­нен­но лю­бил. Толь­ко про Рос­сию и го­во­рил. А ехать – нет. Та­кая бы­ла боль…

Беседу вела Ирина ЛОГВИНОВА, "Литературная Россия"